2. Как взглянуть…

Я люблю заблудиться в лесу,

Раствориться в нем, затеряться.

Я люблю, что неся свою суть,

Мне не нужно в нем притворяться.

Михаил Песин.

В детстве мой дядька таскал меня в заплечной корзине в лес, прикрыв мной ружье, лежащее на дне. Расчет был на то, что если встретится до леса егерь, то, увидев в корзине карапуза, засмеется и отстанет. А в лесу уже с ружьем в руках, он напряженно стрелял по сторонам глазами. Нужно быть готовым к встрече с дичью, увидеть ее раньше, чем она тебя и прицелившись, нажать спуск. Но также нужно быть готовым и к встрече с егерем, то есть все время взгляд настороже…

Моя бабушка как-то примирилась с охотой: иногда мы возвращались с добычей. Сама же она не позволяла себе никакого отдыха, кроме сна, да и тот был короток. Когда я стал взрослее, меня уже по привычке стало тянуть в лес. Но моя бабушка, вечная труженица, не понимала простого гулянья, «добрые люди» ходят в лес только по делу. За грибами - возьми корзинку. За ягодами – возьми бидончик. Если же иду с пустыми руками, значит за дровами. Но я нашел ход: купил ружье. К тому времени дядька подарил коллекцию чучел птичек краеведческому музею. Главная областная газета напечатала про авторитетного охотника большую статью с подзаголовком: "Николай Приписнов дарит животным вторую жизнь", и бабушка махнула на нас рукой.

Так бы и путешествовал я с двустволкой, но как-то раз мой друг Володя Андрианов, профессиональный фотограф, открыл мне свой секрет мастерства: нужно не просто фотографировать, а еще и размышлять над снимками, отбирая лучшее и, что не менее важно, отвечать себе на вопрос «Почему?».

Начал я с Марокко. А надо сказать, что марокканские женщины очень примечательны: они будто бы сошли с картин, изображающих времена Христа, с полотен старых мастеров. Загадочная и одновременно открытая улыбка, готовность поболтать с иноземцами завораживали. Но когда я попытался сфотографировать одну из них, та неожиданно запротестовала: фотографировать людей в их стране нельзя. Из горячих уст моей первой натурщицы я узнал, что Марокко - это исламская страна, где девушкам вообще нежелательно показывать лицо незнакомцам. Более того, любой верующий, любующийся собой хоть в зеркале, хоть на фото, поступает недостойно. Я не смог в тот момент сдержать охотничьего азарта и, щелкнув спуском, наплел ей, что фотографирую не ее, а своего спутника, стоящего перед ней. Но главное, в этот момент я осознал, что фотоохота гораздо интереснее простой охоты.

Только персонажа для удачного снимка, как правило, недостаточно, важна обстановка, в которой тот находится. Глядя на человека, подбираешь ему антураж, и, если представишь для него подходящую среду, то многое про него сможешь понять.

Это развивает наблюдательность, и теперь я могу узнать в уличной толпе бедуинов, как бы они ни были одеты. Все дело в особой походке, выработанной у них ходьбой  с самого детства по пескам. Дело в том, что если ставить там ногу на пятку, то она будет сильно проваливаться, и ходьба по пустыне становится чрезвычайно утомительной. Поэтому бедуины и по тротуару ходят подобно верблюдам, величественно неся свое тело, стараясь не  двигаться вверх-вниз.

Соотечественников можно узнать по взгляду. Он как у моего дядьки во время охоты: тревожно-сосредоточенный на глазах встречных пешеходов. Европейцы никогда не смотрят прямо в глаза, уж если бегло скользнут по вам, то только с улыбкой, которая и так всегда живет на их лице, если они находятся ввиду людей. Как-то раз мы с приятелями, путешествуя по Финляндии, заглянули в супермаркет и, встав между стеллажами, стали выбирать продукты. Мои спутники расшумелись, мне это надоело, и я направился к окну, где столпилось несколько финнов. Как мне показалось, они были заинтересованы чем-то, справа от прохода между стеллажами, занятого нами, но когда я подошел к ним, то понял, в чем дело. Ничего интересного не происходило, вернее, происходило, но там, откуда я только что ушел. Просто финны, стоя вполоборота к проходу, могли видеть боковым зрением, что пройти там все еще невозможно. А вот смотреть в упор на людей, да еще мрачно это у европейцев не принято, принято у нас.

Другая составная часть удачи фотоснимка: персонаж не должен успеть понять, что на него «охотятся». Иначе то, что удивило фотоохотника улетит, спрячется, подменив себя маской, приличествующей, по его мнению, данной ситуации. В обществе принято играть какие-то роли, прятать свое естество, казаться своим. А вот степень соответствия ожиданиям общества у разных народов – разная. Как-то раз Элизабет – парижанка, у которой я гостил, возмутилась моим кислым выражением лица после очередной ее же лекции о том, как вредно много есть хлеба (деревенская привычка). Понимая мое настроение, она требовала прятать его под  жизнерадостностной маской. Нельзя выносить свои настроения на обозрение. И нигде, как в кафе на лазурном берегу я не чувствовал себя настолько блаженно, в окружении улыбающихся французов – и пусть  с их стороны это было лишь притворством!

Фотографировать перуанских индейцев – сплошное удовольствие. По их лицам трудно понять мысли, в любой ситуации сохраняют достоинство, их невозможно смутить, заставить изменить свои собственные установки. Они абсолютно не реагируют на фотокамеру, и поэтому всегда естественны, грациозны. Колумб в своем письме испанскому королю писал, что как рабы индейцы абсолютно неперспективны: предпочтут рабству смерть. Несмотря на свою бедность, и тяготы сельскохозяйственной жизни, они наполнены достоинством, даже торгуя на рынке.

- Почем абрикосы?

- Два соля.

- А за полтора отдашь?

- И за один – девяносто не отдам.

Я походил по базару - лучшие там, где я неудачно торговался. Беру за два. Но что это – он взвесил мне не один килограмм, а килограмм и триста грамм! Обращаю его внимание на ошибку. Тот отвечает – это в подарок. И поясняет: не тебе оценивать мой труд, я делаю его честно и беру за него ровно, сколько он стоит. Но  если ты меня просишь о помощи, значит она тебе нужна, и я могу себе это позволить.

Есть такое выражение: ни стыда, ни совести. По-моему стыд – это неловкость,  которую испытываешь за себя перед другими людьми, а совесть – неловкость перед собой, перед своим внутренним законом, перед богом. Так вот стыд у индейцев совершенно отсутствует, его полностью заменяют внутренние установки, совесть, дух предков, бог.  И поэтому их удивительно легко фотографировать – не нужно скрываться, они совершенно не меняются, увидев, что их снимают на фотокамеру.

Среди всего, что в нас переплелось,

Порой самодовольство нами правит

Казаться, или быть? Вот, в чем вопрос,

Который время человеку ставит.

Казаться кем-то, или кем-то быть?

Быть смелым, или делать вид что смелый?

Ты жертвовал, творил, умел любить,

Или об этом лишь вещал умело,

Робея самому себе признаться,

Что хочешь: быть, или казаться?

Что стоит жизнь в довольстве иль покое,

Когда ее пытаются лепить,

Робея перед делом, иль строкою.

Легко казаться… очень  трудно быть.

Андрей Макаревич.

 

Фотографировать индийцев – другое удовольствие. Индийцы еще и очень любят фотографироваться, сами лезут в объектив, но не пропадает эта улыбка и когда они любуются собой на фото, и потом. Открытые лица, готовность к общению, никакой внутренней цензуры на мысли, которые пришли им в голову. Взрослые могут притвориться, а вот дети и животные…  Я встретился с этой индийской собакой в узком проходе и, испугавшись, замахнулся на нее. Меня потрясла ее реакция. Она не испугалась, не залаяла на меня, а просто... прошла себе мимо! Не понимают индийские животные, что человек может их ударить, значит не было у них такого опыта!

 

Индусы любопытны как дети. Мы спутником гуляем по торговой площади, фотографируем все подряд. Поднявшись на какую-то лестницу, я вдруг замечаю, что прохожие, снующие туда-сюда около моего спутника на самом деле просто любопытные. Стоит ему сфотографировать что-нибудь и начать разглядывать на дисплее, как эти «прохожие» забегают ему за спину тоже разглядывать снимок. Как только спутник отрывается от экрана, зрители опять играют в «мимо проходил». Я обращаю его внимание на «свиту», спутник огрызается на них, размахивая своими манипуляторами, и его сорокалетний опыт человека-горы говорит о том, что после такого обращения аборигены должны разбегаться у него из под ног. Но не тут-то было. Толпа зевак мгновенно возрастает в несколько раз, потому что это для них – редкое и уже по-настоящему интересное зрелище, а с агрессией и тем более рукоприкладством они, похоже, вообще не знакомы. Он еще яростнее кричит на них, но только собирает еще больше зрителей. Чувствуя свое бессилие, он в шоке, умоляюще и испуганно обращается ко мне: «Ну, скажи им, чтобы они отошли! Ну скажи им, что я... болею, ну пожалуйста!».

 

Мотоциклист, “подрезанный” автомобилем, угодил в столб головой. Встал, поднял свой помятый мотоцикл и махнул рукой остановившемуся, но даже не вышедшему из легковушки виновнику: езжай, все нормально! Сам же стал выправлять руль мотоцикла, который здорово погнулся. И никакой досады!

 

Мой  спутник  любит и умеет торговаться:

- За сколько довезешь  от аэропорта до центра?

- За 400 рупий.

- Мы поедем только за 250.

- И вы будете счастливы?

- А ты будешь?

- Если вы будете счастливы, то и я тоже, поехали!

…Возвращаемся в аэропорт.

- Сколько?

- До аэропорта – 400 рупий.

- Поехали за 200.

- 200 мало. У индуса явно не хватает английского языка, а мой спутник настойчиво, делая вид, что не понимает, о чем говорит возница, оккупирует повозку. Тот через пять минут разговора «в одни ворота» понимает, что легче довезти, чем отказаться, и от безвыходности соглашается. Спутник требует, чтобы мы заехали за багажом в гостиницу. Повозка, вздохнув, едет в отель. В поездку включается еще и заезд на рынок пряностей, возле которого нашему экипажу негде встать, но пассажир уже исчез в глубине. Возвращается он минут через двадцать, и за это время нашему вознице нешуточно досталось: нас просили освободить дорогу двадцать раз – очень узкое место и большой трафик. Наконец мы едем в аэропорт, мне неловко смотреть индусу в глаза, но вдруг я слышу: он поет!!! Это веселая незатейливая песня, которую я перевожу Эдуарду. В ней поется про то, как хорошо, когда усталого мужичка дома ждет семья, теплый очаг, ужин и его незатейливое счастье. Мой спутник с отчаяньем произносит: «Вот всю эту Индию у меня  ощущение, что я им переплачиваю!».

Мой спутник еще задолго до поездки решил позабавиться над легковерностью индусов и приготовил для нищих полкилограмма советской мелочи. Обернулась она тем, что какие-то их “делегаты” пытались обменять у меня это “богатство” на индийские рупии. Мне не хотелось менять эти деньги настолько же, насколько “делегатам” хотелось пристроить свой капитал. Они выражали явное непонимание, точнее понимание того, что накидали им какой-то ерунды. Спас нас только отправляющийся поезд.

Побирушки в Индии очень организованны, и как только вы опустили монетку в ладонь первого нищего, вы обрастаете не только этой братией, но и всевозможными чистильщиками обуви, ушей и т. д..  Поводом для их внимания могут быть ваши любопытные взгляды на копеечный товар, на лица,  а также наличие у вас большого багажа (признака богатства).

 

Крупные города, вокзалы и туристически "разработанные" места - это не Индия. Для меня эти места вообще во всем мире одинаковы. Это самые опасные территории, и здесь всегда нужно держать ухо востро. У моего  спутника, небрежно бросившего рюкзак на верхнюю полку, при отправлении поезда из Варанаси, прямо из купе украли рюкзак с фото и видео ппаратурой на большую сумму. Он позвонил по телефону, который ему дал знакомый из России с наказом звонить для решения серьезных проблем. На том конце провода его поприветствовал «главный российский силовик в Индии». Эдуард сообщил ему о наших неприятностях. «Сами не пострадали?». «Нет, а что нам делать посоветуете?» «Побыстрее забыть, звоните, если будут проблемы», ответил «главный» по Индии. Мы все-таки подали заявление в полицию, но в глазах принимавшего у нас заявление офицера был тот же совет.

 

Мой спутник, во что бы то ни стало, решил искупаться в священном озере Ревалсар, но какое-то излишнее любопытство со стороны индусов насторожило меня, как-будто мы нарушаем какое-то табу.  Я уговорил его отказаться от затеи, но поздно вечером, когда стемнело, он напомнил мне о своей идее. За окном нашей гостиницы, которое выходило на озеро, явственно были слышны какие-то всплески. «Кто-то купается, ты перестраховываешься!»,- укорил он меня. Я обещал завтра утром разузнать про купание подробнее.

Наутро мы сидели в кафе у озера, когда напротив нас, из оконной решетки нижнего техэтажа  высунулась какая-то голова то ли ящерицы, то ли еще чего-то, толщиной с большой палец. Я обратил внимание на это явление сначала спутника, который пошел посмотреть на него, и хозяйки кафе тибетки Нимы, которая сразу же заголосила, призывая на помощь своих работников. В одно мгновение вокруг решетки с криком возникли зеваки, которые загородили мне весь обзор. Тщетно я пытался проникнуть сквозь толпу, которая хоть и плотно, но на почтительном отдалении стояла около решетки. А вот какого-то подошедшего мужичка она почтительно пропустила и вновь плотно сомкнулась.  Я все пытался безуспешно сфотографировать, или хотя бы увидеть существо, выглядывавшее из решетки,  как вдруг толпа мгновенно отхлынула оттуда, оставив меня одного. Следующая секунда невероятно растянулась для меня во времени. Как оказалось потом, мужичок схватил змею (это, по объяснениям одного индуса была королевская кобра) чуть позади глаз и выдернул ее из решетки в направлении меня. Дальнейшее для меня происходило покадрово, как у Нео из «Матрицы», уклонился от летящего в меня, толщиной в два-три пальца, извивающегося, слизистого, болотно-серого «ужаса», в котором лишь несколько позже я опознал змею. Змеелов отбросил ее в какую-то каменную нишу(слава богу, не в меня!), где я смог ее кое-как сфотографировать. Но затем толпа, вереща, заставила его выбросить змею в озеро. На наши расспросы Нима ответила, что озеро полно этими божествами, и, как-то раз, пару месяцев назад трое европейцев решили искупаться здесь. Самостоятельно на берег вернулся только один, остальных, охваченных смертельной судорогой, выловили позже. Купаться расхотелось.

 

Индусы вообще не боятся смерти, и ждут того же от европейцев. Показательный случай произошел у меня в Бангалорском национальном парке. В отдельных загонах по нескольку десятков квадратных километров живут косули, дикие коровы, львы, тигры, медведи. Но так как для безопасности вас с дикими зверями должна отделять металлическая решетка, то в клетке оказываетесь вы. Автобус, обнесенный решеткой, ездит от одного питомника к другому, причем звери на него практически не реагируют. Этим пользуются, кстати, браконьеры. Самое замечательное здесь то, что звери ведут себя естественно, и в большой кошке видится не забитый и униженный раб зоопарка, а свободолюбивый и хищный тигр. Для удобства посетителей металлическая сетка вокруг автобуса не сплошная, а имеет отверстия размером с школьную тетрадку, через которые можно делать качественные снимки.

В один момент медведь, очевидно привлеченный моей высунутой с фотоаппаратом рукой, полез ко мне в окно то ли за подачкой, то ли здороваться, чем вызвал большой переполох в автобусе. Про свои ощущения я скромно умолчу.

У вольеры со слоном я почувствовал восхищение этим большим и добрым животным, и провел там больше часа. Один из служителей, неизменно отгонявший палкой наиболее любопытных и дерзких посетителей, посочувствовал мне и пригласил меня в вольер. Я прижался к слону как можно ближе. Правой рукой, которой я обнял его под хоботом, как оказалось, я попал аккурат в рот. Он намекнул мне на мою неосторожность, прихватив меня челюстями, и одновременно ощупывая меня своим хоботом. Индус посоветовал мне впредь быть осмотрительней, слоны не на шутку могут разъяриться слишком вольному обращению. Если б я знал об этом, то лучше б остался за оградой. Непроявленный мир для индусов более реален, чем даже смертельная опасность - будьте осторожны! В заповеднике я впервые увидел кобру в агрессивном состоянии, но не мог сделать качественный снимок через решетку серпентария. Видя мои затруднения, служитель, убиравшийся в это время у нее в вольере, взял мой фотоаппарат, и сделал несколько снимков. Я поблагодарил его, но вскоре вернулся: для меня важно сделать снимок самому, а еще лучше - видео. Уборщик посочувствовал мне, и затащил меня в вольеру. Он притащил кобру ко мне, попросил ее показаться мне во всей красе, сложив молитвенно руки, а затем «растравил» ее до распущенного капюшона, а сам отошел. Я поблагодарил его и уточнил у него, обломан ли у нее ядовитый зуб. Индус разочаровал меня, сказав, что кобра самая настоящая, поэтому если бы она укусила меня, то я бы сразу отправился в рай - ведь я был бы избран божеством!

Стараемся не расставаться ни на секунду с двумя барышнями, которых я сопровождаю по Индии. Это особенно трудно сделать в автобусах, где женщины должны пользоваться передней, а мужчины - задней дверью, занимая соответствующие места. Вызываем тотальное и неотрывное внимание переполненного автобуса, но зато мы уверены, что либо сойдем, либо не сойдем в нужном месте - вместе. Располагаю барышень у окна за задней дверью. Окно, правда, как принято в Индии, без стекла, но зато они отгорожены от салона спереди барьером, а справа - мной.

На следующей остановке занята уже вся подножка, несколько человек висит снаружи, автобус трогается, и тут какой-то предприимчивый индиец с разбегу, как в боевике, влетает в наше окно и падает на коленочки моих подопечных. Он сразу поднимает голову, чтобы оценить обстановку и в какую сторону ползти, но вдруг видит лица барышень и, c вытаращенными глазами, в ту же секунду чисто инстинктивно,, катапультируется из окна уже набравшего ход автобуса. Барышни сочувственно делятся со мной догадками: "Он, наверное, мимо двери промазал, да?".

 

Индусы говорят: в пяти случаях человека после смерти можно не сжигать, так как он безгрешен: Если он – ребенок, если это - беременная женщина, если он укушен змеей, если он имеет белый цвет кожи и если он - святой. Для последнего варианта достаточно об этом просто заявить во всеуслышанье, чем, как я знаю, пользуются несколько наших соотечественников, получая бесплатную пищу и почитание в индийских деревнях.

Очень забавно наблюдать за индусами, отдыхающими в парках. Как-то раз мое внимание привлекла группа из четырех мужичков, лет сорока, которые, купив входной билет, принялись гулять по аллейкам, держась за руки. У нас бы это вызвало подозрение в особой ориентации, или, хотя бы, тихом помешательстве. Я c любопытством поглядываю за ними. У одного в руках какой-то пакет, явно с продуктами, там что-то гремит. В общем ситуация, исходя из моего опыта знакомая: ребятам надо где-то выпить… Но, положив свой пакет на лужайку, сорокалетние ребятишки начинают на ней кувыркаться, таскать друг дружку за ноги, за руки, отряхивая свои старенькие и застиранные, но чистенькие костюмчики. Наконец (я весь внимание!), достается содержимое пакета. Это две бутылочки местного лимонада и четыре бутерброда. С невероятным удовольствием, под оживленный галдеж, они съедают свою провизию, время от времени фотографируясь со счастливыми лицами. И ведь все несколько часов, которые я за ними наблюдаю, они излучают детскую радость, счастье!

Приходит мысль: вот бедные людишки, радуются таким примитивным вещам! И сразу же следующая: а ведь бедный людишко-то, пожалуй, скорее я сам. Это моя душа испорчена разными «перчеными» развлечениями, сомнительными радостями, которые притупляют удовольствие от простых  радостей жизни.  И я пробую прилечь на газон и закрыть глаза, и галдеж взрослых детей вызывает  воспоминания то ли детства, то ли социалистического прошлого. И поет у меня внутри: «Не взрослея, там играют дети, и один из них, наверно я».

Смысл философии в том, чтобы начать самым очевидным, а закончить самым парадоксальным.  Бертран Рассел.